[
обсудить "Миттельшпиль" на форуме ]
Участок тротуара у «Националя» — последние десять метров Тверской
улицы Горького — был обнесён деревянными столбиками, между
которыми на холодном январском ветру раскачивалась верёвка с
мятыми красными флажками. Желающим спуститься в подземный переход
приходилось сходить с тротуара и идти вдоль припаркованных машин,
читая яркие оскорбления на непонятных языках, приклеенные к
стёклам изнутри. Особенно обидной Люсе показалась надпись на
огромном обтекаемом автобусе — «We show you Europe». Насчёт «We»
было ясно — это фирма, которой принадлежал автобус. А вот кто
этот «you»? Люсе что-то подсказывало, что имеются в виду не
желающие прокатиться иностранцы, а именно она, а этот залепленный
снегом автобус — и есть Европа, одновременно близкая и совершенно
недостижимая. Из-за Европы выглянула красная милицейская харя и
ухмыльнулась настолько в такт люсиным мыслям, что она рефлекторно
повернула назад.
Поднявшись по ступенькам на площадку перед «Интуристом», она
подошла к ларьку, где продавали кофе. Обычно перед ним топталась
очередь минут на пять, но сегодня из-за мороза было пусто и даже
плексигласовое оконце было закрыто. Люся постучала. Девушка,
дремавшая возле гриля, встала, подошла к стойке и со знакомой
ненавистью глянула на люсину лисью шубу («пятнадцать кусков», как
её называли подруги), лисью шапку и на чуть тронутое дорогой
косметикой лицо, глядевшее на неё из заснеженного тёмного мира.
— Кофе, пожалуйста, — сказала Люся.
Девушка сунула два кофейника в песок на плите, взяла рубль и
спросила:
— Не холодно так, весь вечер на панели?
«Сука, а?» — подумала Люся, но в ответ ничего грубого не сказала,
взяла кофе и отошла к столику.
Сегодня день был не очень удачный. Точнее сказать, совсем
неудачный — возле «Националя» гужевались одни пьяные финны, и то,
похоже, какие-то рыболовы. Мелькнул только седоватый худой
француз с выпуклыми развратными глазами — но, прошмыгнув раза два
мимо Люси, так ничего и не сказал, кинул на лёд возле урны пустую
пачку «Житан», сунул руки в карманы дублёнки и исчез за углом.
Мороз. Холодно было так, что даже шофёры, торгующие сигаретами,
презервативами и пивом, перенесли свою особую экономическую зону
с улицы в узкий тамбур «Националя», где шутливо переругивались с
весельчаком швейцаром:
— Это ты раньше был в гэбухе полковник, а сейчас такое же говно,
как все... Или ты, может, весь холл купил? У нас тоже права
человека имеются...
Люся зашла к ним, купила за четвертной «Салем» у какого-то дедуни
с разъеденным носом и вышла опять на мороз. Фирма{ дрыхла по
своим номерам или глядела в окна на мигающий разноцветными огнями
замёрзший город и совсем, похоже, не думала о люсином нежном
теле.
«Пойти, что ли, в «Москву»?»
Люся брезгливо поглядела на серый имперский фасад, украшенный
двухметровыми синими снежинками на белых полотнищах — от ветра по
ткани проходили волны, и снежинки казались огромными синими
вшами, шевелящимися на холодной стене.
«Хотя там тоже тухло...»
У подъезда «Москвы» было действительно безрадостно: снег,
завывание ветра — так и казалось, что из-за колонн сейчас выйдут
ребята с простыми открытыми лицами, в шинелях, с овчарками на
широких брезентовых ремнях. Внутри, в больших мраморных сенях,
пьяная восточная компания пела какой-то древний боевой гимн, а с
третьего этажа долетала другая музыка — ресторанная, блеющая:
— Воу-оу, ю-ин-зи-ами-нау...
Люся сдала шубу и шапку, поправила невесомый свитер с серебряными
блёстками и пошла на второй этаж. Хоть место было и гнилое, а всё
же именно здесь осенью Люся сняла немца на триста марок и два
флакона «Пуассона» с распылителем. Лучше всего — это какой-нибудь
пожилой коммивояжёр с полоской от обручального кольца на
волосатом безымянном пальце — толстячок, уже обтяпавший свои дела
с соввластью и ждущий теперь от дикой северной земли в меру
сладкого и опасного приключения. Такой клиент не торчит на
ступенях «Интуриста», а идёт в угол потемнее, вроде «Москвы» или
даже «Минска», от страха платит много, да и не заразный
наверняка. А в запросах трогательно прост. Но встречается он
редко и, главное, непредсказуемо — это как рыбу удить.
Люся взяла два коктейля, села за угловой столик в баре, щёлкнула
зажигалкой и дунула дорогим дымом в тёмный потолок. Вокруг было
почти пусто. За столиком напротив сидели два морских офицера в
чёрной форме — лысые, с гробовыми лицами. Перед каждым желтело по
нетронутому стакану с коктейлем, а на полу под столиком стояла
бутылка водки — они пили через длинную пластиковую трубочку,
передавая её друг другу таким же спокойным и точным движением,
каким, наверно, нажимали кнопки и переключали тумблеры на пультах
своего подводного ракетоносца.
Допью — и домой, подумала Люся.
Заглушая музыку с третьего этажа, заиграл магнитофон, и тут вдруг
у Люси по спине прошла слабая судорога. Это была старая песня
«Аббы» — что-то про трубача, луну и так далее. В восемьдесят
четвёртом — или восемьдесят пятом? — именно её всё лето крутил
старенький катушечный «Маяк» в штабе стройотряда. Где ж это было?
Астрахань? Или Саратов? Господи, со странным чувством подумала
Люся, вот ведь забросила жизнь. Сказал бы кто тогда, даже в шутку
— сразу бы в рожу получил. И главное, как-то всё само...
